Канонические и авторские притчи

Притчи невелики по объёму, но чрезвычайно выразительны. Неудивительно, что этот жанр использовался и до сих пор широко используется известными писателями (А. Пушкин, Л. Толстой и Ч. Айтматов — в русскоязычной литературе; Г. Честертон, Г. Д. Лоуренс и У. Голдинг — в английской литературе; У. Фолкнер, Э. Хемингуэй и Р. Бах — в американской литературе; Б. Брехт, Ф. Кафка и Т. Манн — в немецкой и австрийской литературе; Х. Борхес и П. Коэльо — в латиноамериканской литературе).
Причину популярности притчи нужно искать в самой её сути — притча помогает разъяснить нечто сокровенное, зачастую неподвластное воображению. И делает она это как бы вскользь, косвенно, предлагая, на первый взгляд, парадоксальное объяснение некоторых явлений (например, существование Бога). И, как ни странно это звучит, притча способна рассказать о многом без точных определений. Притчи создают особую атмосферу, в которой загадка может быть разгадана при помощи языка символов. Притчу можно определить как расширенное сравнение. Уподобление здесь выражено, предмет и то, с чем он сравнивается, объяснены достаточно полно и остаются разделёнными. В канонической притче изложение и его толкование строго отделены друг от друга; толкование притчи, как правило, следует за изложением.
Притчи привлекают читателя своей неожиданностью, непредсказуемостью, апеллируя к его душевному состоянию. Когда человек читает сложный научный текст, он становится напряжённым, боясь упустить что-то главное. Притчи снимают эмоциональное напряжение, предлагая просто насладиться незамысловатой историей. Сам настрой рассказываемой истории делает понимание доступным, поскольку оно зависит не исключительно от слов. Ценность притчи заключается в том, что она даёт читателю намёк на то, как должно или не должно быть, побуждая его к размышлениям.
Притчи в доступной, не откровенно назидательной форме повествуют о смысле жизни и других основополагающих ценностях. С помощью косвенных указаний, намёков, притча «сеет семена», которые в определённый для каждого читателя срок «прорастут и дадут всходы», как об этом говорится в одной из фундаментальных Библейских притч (Притча о Сеятеле). И именно в этом смысле притча является иносказанием.
В основном своём значении «иносказание» — абсолютный синоним «аллегории». Согласно толковому словарю, иносказание — выражение, содержащее иной, скрытый смысл, аллегория; аллегория, иносказание, выражение чего-нибудь отвлечённого, какой-нибудь мысли, идеи в конкретном образе. Тождественность понятий «иносказание» и «аллегория» подтверждается и толковыми словарями английского языка. Аллегорию можно определить как расширенную метафору, поскольку сравнение в ней прямо не выражено, а предмет и то, с чем он сравнивается, объединены. В классической аллегории изложение и его толкование смешаны, и толкование аллегории содержится внутри её самой.
Как художественный приём, иносказание — одно из сильнейших средств воздействия на сознание и воображение читателя. Оно относится к группе метафорических тропов, поскольку одно явление изображается и характеризуется через другое, включая несколько перекодировок на разных уровнях глубины семантической структуры. При этом отдельная метафора в любом художественном тексте свидетельствует лишь о фигуральной манере речи.
Мы же имеем в виду протяжённую метафору, которая свидетельствует об определённом намерении сказать о чём-то ином, кроме первичного предмета высказывания.
Такое формальное определение аллегории указывает на способ её выявления. Если, например, сначала говорят о соборе как о корабле, а о его шпиле как о мачте, то можно утверждать, что образы, связанные с флотом, в целом составляют аллегорию собора. Важно подчеркнуть, что аллегория — это история с двойным смыслом, буквальным и духовным одновременно. В качестве иллюстрации можно указать аллегории Ф. Фитцджеральда «Алмазная гора» (в других переводах — «Алмаз величиной с отель «Риц») и Р. Баха «Чайка Джонатан Ливингстон».
Исследователи выделяют несколько степеней аллегории — от очевидной до иллюзорной; в качестве промежуточных называют «косвенную» аллегорию и «колеблющуюся» аллегорию. Наиболее же важным является вывод, согласно которому на наличие двойного смысла в аллегории эксплицитно указывается в самом тексте (двойной смысл задан самим автором).
Любой художественный текст содержит часть информации в подтексте. Поскольку автор не может «сказать всего», эксплицировать всё в каждом новом высказывании (это делает текст слишком многословным), он прибегает к иносказанию, которое направлено на импликацию циркулирующих смыслов. Эксплицируются лишь указания на пути понимания того, что скрыто.
Создаваемый иносказанием канал передачи информации работает успешно, его использовали и продолжают использовать для сохранения и передачи культурно значимых смыслов. Здесь необходимо подчеркнуть двунаправленность иносказания: скрывая одно, оно раскрывает другое.
Отличительная особенность иносказания состоит в том, что оно ориентировано преимущественно на привитие моральнонравственных норм поведения. Рассмотрим следующую притчу: Однажды по дороге шла толпа людей. Каждый нёс на плече свой крест. Одному человеку казалось, что его крест очень тяжёлый. Он был очень хитрым. Приотстав от всех, он зашёл в лес и отпилил часть бревна. Довольный, что обхитрил всех, он их догнал и пошёл дальше.
Вдруг на пути появилась пропасть. Все положили свои кресты и перешли. Хитрый человек остался на этой стороне, так как его крест оказался коротким. Иносказание передано через образ креста. Основная мысль — не стремиться избегать трудностей (каждый должен нести свой крест) — скрыта, переиначена. Текст притчи обеспечивает активную интеракцию автора с читателем в том смысле, что автор подводит читателя к однозначному выводу — бессмысленно избежать трудностей за счёт обмана, следовательно — обманывать нехорошо.
Обман наказуем.
Притчи учат читателя спокойно относиться к любому мнению, даже если оно кажется несправедливым. Ср. следующую притчу: Однажды Иисус Христос проходил чрез одно селение. Собралась большая толпа недовольных людей, которые, окружив, начали поносить его. Иисус Христос стоял и улыбался. Один человек, наблюдавший за происходящим, подошёл и спросил, почему тот ведёт себя так. Иисус ответил: Каждый даёт то, что имеет в своём кошельке. Символом, актуализирующим иносказание, является слово «кошелёк». Безусловно, Христос имел в виду не кошелёк как таковой, а уровень мышления, в данном случае, ограниченность мышления некоторых людей. Урок для читателя заключается в том, что не всякую критику нужно воспринимать как «руководство к действию» по исправлению своего поведения.
Как отмечено выше, все притчи учат основополагающим ценностям и помогают обрести правильные нравственные ориентиры. В ходе анализа большого объёма текстов из разных культур установлено, что притчи обладают этноспецифическими характеристиками. Так, в дзен-буддийской традиции основная мысль любой притчи — организация духовной жизни в процессе морального очищения — подаётся в форме парадокса. В иудаизме гораздо важнее глубокая религиозность и этическая идея. Его исходная точка — единство человеческого рода. Различия между индивидами обусловливаются их намерениями и нравственными поступками, людям следует лишь исполнять волю Бога. В христианстве важны покаяние и нравственные поступки в соответствии с Библейскими заповедями.
Различия касаются и способов передачи информации, т. е. «упаковки» основной идеи.
Исследования в области лингвистики текста, психолингвистики и семиотики показали, что всякий целостный текст посредством определённых процедур может быть свёрнут до некоторого минимума, отражающего его самые существенные признаки. Текст, имеющий целостную структуру, связанную между собою какой-то мыслью, может быть сведён к предложению, где будет субъект (о чём говорится) и где будет предикат (что говорится). Это становится возможным благодаря процедурам свёртывания, т. е. сведения подобного к подобному. Верно и обратное, т. е. развёртывание субъектно-предикатной структуры через наращивание объёма сходных значений.
Субъект канонической (евангельской) притчи — рассказ о действительности, которая предстаёт в абстрагированном виде, без хронологических и территориальных примет, без конкретных имён действующих лиц; её предикат — аллегория, в которой содержится назидание религиозного характера. Таковы притчи Иисуса Христа о Сеятеле, о Блудном сыне, о Царствии Небесном и др.
Авторская притча также представляет собой субъектно-предикатную структуру, если рассматривать её поверхностный уровень как субъект, а глубинный уровень — как предикат. Субъект авторской притчи — это рассказ о вымышленной автором действительности, в котором действуют конкретные персонажи, проживающие в определённом месте, а предикат — назидание в аллегорической, иносказательной форме.
И авторская и каноническая притча выступают как гипернарратив, т.е. повествование, которое может быть истолковано принципиально шире, чем это позволяют наличные смысловые элементы текста; это тексты, способные к саморепродукции и принципиально несводимые к какому-то однозначному выводу. Однако современная авторская притча не фокусируется на чисто религиозных проблемах.
Одним из ярких примеров притчевой манеры письма является творчество классика английской литературы У. Голдинга, автора современных притч, которого интересуют проблемы соотношения добра и зла. Основная моральная аксиома Голдинга — именно человек, и никто иной, принёс в мир зло. Оно сокрыто в человеке, живущем верой, иллюзиями, табу, поэтому возникает необходимость обнажать в человеке глубинное зло — природное и нравственное. Эту идею У. Голдинг воплощает в жизнь в своих наиболее известных произведениях, написанных в жанре иносказания — «Повелитель мух» и «Шпиль», основные проблемы которых сконцентрированы на изображении персонажей в их отношении к злу.
У. Голдинг прибегает к особому языку иносказания, воплощённому в словах-образах и словах-символах, вызывающих у читателя определённые ассоциации. В результате анализа текстов названных притч выявлены ряды ассоциативных слов-образов, которые У. Голдинг использовал для передачи подтекста. К ним, в частности, относятся названия простых предметов и явлений, наделённых символическим смыслом (рог, раковина, очки, огонь, кабаний череп, маска в «Повелителе мух» и шпиль, собор, яблоня, камень, зелёная лента в «Шпиле»). Интересно отметить, что эти символы не обладают абсолютным значением. Их содержание не только меняется по мере развития сюжета, но оно зависит и от того, какой субъективный смысл вкладывают в эти символы персонажи. Так, кабаний череп для одного из героев «Повелителя мух» — персонифицированное зло, Вельзевул с голосом школьного учителя; у другого он вызывает злость и непонятный страх, а для третьего остаётся просто кабаньей головой. Если в начале романа-притчи «Шпиль» собор для настоятеля Джослина — великий дом, ковчег, прибежище, то постепенно он превращается в каменный корабль, каменную Библию и молитву в камне. Шпиль для строителей — объект их работы, а для настоятеля Джослина — мачта, огромный палец, ассоциирующийся с «перстом указующим», каменный Апокалипсис и каменная могила.
Автор использует символическую манеру письма и на формальном и на содержательном уровнях. Переход с одного уровня на другой пронизывает все части текста, начиная с жанровых сцен и бытовых деталей и заканчивая описаниями природы и переживаний героев. Так, в «Повелителе мух» глубоко символична маска Джека, который воплощает нравственное зло. Раскрашенное для охоты лицо помогает Джеку скрыться в первую очередь от самого себя и отбросить всякий стыд: «Маска притягивала и ужасала. Маска жила уже самостоятельной жизнью». Обретя многомерность, глубину и иносказательность, маска — материальный символ зла — в дальнейшем повествовании не модифицируется, но неизменно ассоциируется с новообретённым смыслом и подчёркивает истинную суть Джека. Ср. также следующее описание, обобщённый иносказательный характер которого сопрягает частное с мирозданием: Где-то за тёмным краем мира были луна и солнце, силой их притяжения водная плёнка слегка взбухала под одним боком земной планеты, покуда та вращалась в пространстве. Большой прилив надвинулся дальше на остров, и вода ещё поднялась. Медленно, в бахромке любопытных блестящих существ, само — серебряный очерк под взглядом вечных созвездий, мёртвое тело Саймона поплыло в открытое море. Перевоплощение конкретно-реального в иносказательно-обобщённое (символическое) объясняется существованием описываемого предмета или явления одновременно на двух уровнях: изобразительно-конкретном и условно-обобщённом, что и составляет особенность именно притчевой манеры письма. Именно на их стыке возникает иносказательная содержательность формы, которая есть взаимоотражение и соприсутствие смыслов этих двух планов. Ср. следующий пример переключения реально-достоверной и метафорической форм в «Повелителе мух»: Ральф забыл раны, голод, жажду, он весь обратился в страх. Страх — единственное чувство реальности для Ральфа, передаётся в высшей степени обобщённо: Страх на летящих ногах мчался к открытому берегу. Затем фиксируются реально визуальные ощущения и физическое состояние: Перед глазами прыгали точки, делались красными кольца, расползались, стирались», «ноги, чужие ноги под ним устали.
И вновь переключение на условно-обобщённое описание: .а бешеный крик стегал, надвигался зубчатой кромкой беды, совсем накрывал.
Притча У. Голдинга «Шпиль» — аллегорическое описание зла. Каждый из микроконцептов (собор, шпиль, грех, страх, наказание, смерть, сеть), которые были выявлены в «Шпиле», представляет собой часть аллегории зла, выраженного эксплицитно с помощью разнообразных тропов (метафоры, сравнения, аллегории, персонификации, метонимии, гиперболы, оксюморона). Так, состояние страха (fear) создаётся с помощью выдвижения единиц, обозначающих экстремальные ощущения, чувства, либо оценки: адские муки, проклинать, незримая тяжесть, беспросветный и безнадёжный полдень, знамение, беспредельная ярость, предвещать и т. д. Цель выдвижение в художественном тексте заключается в том, чтобы сфокусировать внимание читателя на определённом моменте сообщения, т. е. выделить особенно важные его части, используя выразительные возможности языка. Примеры иносказательных контекстов дают возможность подтвердить сказанное:
(1) The services went on, and business was done, but as in the burden of some nearly overwhelming weight. — Богослужения продолжались и всё шло своим чередом; но людей словно давила какая-то незримая тяжесть. В приведённом примере использованы синонимы the burden (ноша; груз; тяжесть; бремя) и overwhelming weight (непреодолимая, непосильная; огромная тяжесть) в составе расширенной метафоры.
(2) The sunlight soaked the stone without warming it; and above the cliffs of stone, the sky was rinsed clear by a rainy night. It held no clouds, but a promise of wind. — Солнце заливало стену, не нагревая её; каменные утёсы тянулись к небу, чисто вымытому ночным дождём. Оно было безоблачно, но предвещало ветер. Нарушение привычной сочетаемости существительного promise (expectations of future achievements or good results — перспектива, надежда) позволяет предположить, что предстоящие перемены не несут с собой ничего хорошего (ср.: предвещать бурю, беду, ненастье), и это пугает людей.
Иносказательность эксплицируется с помощью контекстуальных синонимов: (3) Постоянные дожди превращают день в ночь, и даже полдень был серым и беспросветным — a midday without sun and therefore without hope — серый и потому безнадёжный полдень. «Давила незримая тяжесть» и «серый, беспросветный полдень» — контекстуальные синонимы, выражающие безнадёжность. Ощущение безнадёжности заставляет людей сгибаться, как под тяжестью непосильной ноши, как будто в попытке стать маленькими, спрятаться от чего-то пугающего. У. Голдинг мастерски использует словарь для создания атмосферы, соответствующей этому состоянию.
Все персонажи «Шпиля» являются частью структуры (сети), из которой невозможно выбраться. Они причиняли страдания друг другу, и в этом смысле сеть символизирует собой зло. В ходе анализа были выявлены подгруппы единиц, вербализующих микроконцепт «Сеть». Первая подгруппа включает конкретные существительные net (сеть), web (путы, паутина), rope (верёвка), cable (канат/петля), chain (цепь), trap (ловушка), maze (лабиринт), plant (растение/древо) и др. в следующих контекстах:
(1)The tent was around them and the tent expanded wherever they went. — Вокруг них был шатёр, и шатёр не выпускал их.
(2) He would remember how her feet made a golden maze. — Он вспоминал, как под её ножками сплеталась золотая путаница следов.
(3) The work before everything. And woven through it.growth of a plant with strange flowers and fruit, complex, twining, engulfing, destroying, strangling. — Во имя дела. И в него вплелась.нет и него произросло древо со странными цветами и плодами, со множеством побегов, цепкое, хищное, вредоносное, пагубное.
В последнем примере зло иносказательно представлено в образе дерева, ассоциирующегося с Древом познания из Ветхого Завета, которое принесло, по преданию, горе человечеству.
Вторая подгруппа единиц объединяет прилагательные linked (связанный), binding (связующий), drawn (притянутый), entwined (переплетённый), swamped (поглощённый), caught (пойманный), haunted (одержимый) и др., содержащие сему «сеть» в импликации в следующих контекстах:
(1) It was Roger Mason drawn by invisible ropes towards Goody. — Невидимые верёвки притягивают Роджера Каменщика к Гуди.
(2) His eyes examined the linked creatures on the floor before him. — А перед его глазами все стояли те двое, связанные между собой.
(3) Then he remembered a rope binding them heart to heart. — И он вспомнил этот канат, связывающий их сердца.
Следующую группу составляют метафорические глаголы haunt (терзать, не давать покоя), invade (вторгаться), mix (переплетаться), swamp (поглощать, засасывать), engulf (охватывать, поглощать), trap (заманивать), catch (ловить) и др.:
(1) So after she died, she haunted me, she bewitched me. — И когда она умерла, я стал одержим ею, потому что она меня околдовала.
(2) Then he was swamped by clouds of darkness. — А потом нахлынула тьма.
(3) He would stand and try to examine the extraordinary tides of feeling that were swallowing him up. — Он пытался разобраться в тех необычных чувствах, которые обуревали его.
Как отмечалось выше, каноническая притча есть своего рода универсальная текстовая модель, что позволяет проследить её перекодировку в авторских притчах. Так, в притче «Шпиль» используются цитаты из притч Иисуса Христа, а также прослеживаются мотивы, навеянные Библией. Не вдаваясь в подробности, отметим, что это подтверждается наличием в тексте «Шпиля» следующих библеизмов: Имя им легион [Лука 8, 30]; Суета сует [Еккл. 1, 1]; Час пробил [Ио. 17, 1]; Не ведают, что творят [Лука 23, 34]; осуждать на вечные муки [Мат. 25, 46]; нести свой крест [Марк 8, 34]; запустение в храме [Лука 21, 20]; обуян гордыней [Иов 9, 13]; рыть яму другому [Притчи 26, 27]9 и др. Данные примеры вполне соотносятся с пониманием притчи как сложного устройства, хранящего многообразие кода и заключающего в себе не только символический смысл устремления человека к духовному и моральному совершенству, но и помогающего формированию иерархии ценностных ориентиров.
Истолкование знаков аллегории в авторской притче требует рационального и до определённой степени логического переосмысления, так как интерпретация иносказания предполагает имманентную цель изменить поведение читателя.
Подводя итоги, отметим, что обретение иносказательного (символического) смысла такими компонентами текста, как бытовая деталь, пейзаж, психологическое состояние раскрывает всепроникаемость притчевости.